Оптимизм vs. пессимизм: о чём говорят психологические исследования? Реализм оптимизм пессимизм


Оптимизм или пессимизм? Реализм

топ 100 блогов banana_bender — 28.06.2010 Каждое утро вы просыпаетесь и надеваете очки. И не надо говорить, что у вас их нет, и вы и без них хорошо видите. Я говорю не о тех очках, которые улучшают зрение, а о тех, которые определяют то, каким вы видите мир. Знаете выражение «надеть розовые очки»? У каждого человека перед глазами возникают свои картинки.

Наш опыт, наши привычки, настроение и эмоции определяют наше собственное, отличное от всех других видение окружающей действительности. Как нет двух людей, которые смотрят на жизнь совершенно одинаково, так же и нет человека, способного взглянуть на всё происходящее абсолютно беспристрастно. Простой пример: какого цвета эта строка?

Кто-то скажет, что цвет – зелёный. Для кого-то он будет весёлым, светло-зелёным, для кого-то – кислотным, ядовитым. Кто-нибудь вообще скажет, что это цвет его автомобиля или, что ещё веселее, цвет его (хотя, скорее, её) волос. Представьте себе, сколько оттенков и красок окружает нас в жизни? Всё зависит от нас самих и от того, как мы себе эту жизнь представляем.

Существует четыре вида очков, которые мы по жизни любим надевать – это оптимизм, пессимизм и реализм в двух вариантах, позитивный и негативный. Давайте посмотрим, как выглядит одна и та же ситуация через призму разных очков. Допустим, на улице очень жарко и солнечно, а вы собираетесь на дневную пробежку.

Ситуация глазами оптимиста: «Ура! На улице так жарко, так здорово! Всё, обуваюсь и выбегаю!»

Ситуация глазами пессимиста: «Чёрт побери, ужасная погода… Да я просто расплавлюсь снаружи. Ладно, надеюсь, что завтра с погодой всё будет нормально. Почему мне всегда так везёт?»Ситуация глазами позитивно настроенного реалиста: «Да уж, жарко… Я точно перегреюсь. Ладно, подожду с полчасика, а потом побегу».

Ситуация глазами негативно настроенного реалиста: «Да уж, жарко… Я точно перегреюсь. Можно, конечно, пробежаться попозже, но через несколько часов мне точно будет не до этого. Ладно, успею ещё».

Уловили разницу? Пессимист принимает решение, основываясь на том, что «всегда всё не слава Богу», а реалист взвешивает «за» и «против». Так как логичным в этой ситуации будет выбор «против» (ну, всё таки в такую жару и до солнечного удара не далеко), то позитивный товарищ понадеется на «авось не стукнет» и побежит, а негативно настроенный останется дома и особо расстраиваться не будет. Оптимист же вообще не напрягается и просто радуется жизни.

Быть оптимистом, конечно же, хорошо, но не всегда это мировосприятие оказывается полезным. Я считаю, что позитивный реализм – наиболее лучший способ построения отношений с окружающим миром. Почему?

В чём минус оптимизма?

Оптимисты склонны верить, что положительные события в жизни происходят намного чаще, чем отрицательные, хотя на самом деле это не так. Такое мировосприятие способно помешать человеку при принятии очередного решения предвидеть часть возможных проблем. У меня есть несколько друзей, которые являются чрезвычайно позитивными и оптимистичными людьми. Они излучают радость, с ними очень приятно общаться и проводить время. И никто из них не добился каких-то больших успехов в той части жизни, которую мы называем материальной. Дело в том, что оптимисты просто недооценивают окружающих их людей, цвет их очков – розовый, и они видят в людях только хорошее. Это здорово, но в нашей реальности, здесь и сейчас, это ошибка. Люди же разные бывают, и за маской добродушного весельчака может скрываться редкостная сволочь, способная нанести удар из-за спины. Поэтому не получается у них ни бизнес замутить, ни по карьерной лестнице сквозь толщу интриг продраться. Зато люди хорошие и приятные.

В чём плюс позитивного реализма?

Это убойная смесь реалистичного восприятия мира и положительного настроя. Человек, обладающий таким мировосприятием, может критически относиться к собственному будущему, но в целом настроенный бодро и позитивно.

Все мы знаем, что порой в жизни появляются препятствия, и опыт, который мы получаем при их преодолении, является бесценным. Трудные времена закаляют наш характер, развивают в нас положительные качества, мы учимся на собственных ошибках и начинаем ценить саму жизнь. Я бы никогда не хотел жить в идеальном мире, где всё вокруг такое хорошее, мягкое и пушистое. Это портит, развращает и не даёт познать истинную цену нашей жизни и самых простых радостей.

Вот почему реалистичный, и при этом позитивный взгляд на вещи я считаю лучшим из всех четырёх. А вы как считаете?

yablor.ru

Оптимизм или пессимизм? Реализм | Секреты Счастья

Каждый день, пробуждаясь, все мы надеваем очки. И речь идет вовсе не об оптических, а о тех, которые определят восприятие мира.

Оптимизм или пессимизм? Реализм

Надев, кто-то  «розовые очки», а кто-то «черные очки» каждый по-своему видит картинки окружающего мира.

Действительность предстает перед нами сквозь настроение, опыт, эмоции и привычки. Не существует двух людей с абсолютно одинаковым взглядом на жизнь, так же как и нет тех, кто относится к ней совершено беспристрастно. Взглянув на один и тот же цвет, каждый назовет его по своему, так как существует множество оттенков. Огромное значение имеет то, как каждый представляет жизнь.

Условные очки можно разделить на 4 вида: оптимизм, пессимизм, позитивный реализм и негативный реализм. Для того, что бы разобраться, следует взглянуть на одно и то же событие сквозь разные очки. К примеру, стоит очень жаркая и солнечная погода, а вы отправляетесь на дневную пробежку.

Оптимизм или пессимизм? Реализм

Оптимист воскликнет: «Как здорово! Отличная погода! Я отправляюсь!» Пессимист взглянет так: «Ужасная погода! Очень жарко! Может завтра станет лучше. Почему мне так не везет?» Реалист, настроенный позитивно, скажет: «Жарко. Подожду немного, потом побегу.» Негативный реалист решит: «Жарко. Мог бы побежать позже, но мне уже будет не до этого!»

Таким образом, пессимист берет за основу то, что у него всегда все не так. Реалист четко все взвешивает. В данное ситуации существует опасность получить солнечный удар, но позитивно настроенный человек, понадеется на везение, а негативный реалист без сожалений откажется от пробежки. А оптимист просто радуется всему.

Оптимизм не в каждой ситуации оказывается полезным. Наиболее логичным считается восприятие мира в позитивно реалистическом ключе.

Оптимизм или пессимизм? Реализм

Отрицательные черты оптимизма

Оптимистически настроенный человек искренне верит, что в жизни больше положительного, чем отрицательного, но так бывает не всегда. Такой настрой может негативно повлиять на очередное принятие решения, так как «розовые очки» помешают предвидеть возможные проблемы. Как правило, оптимисты очень приятные люди, которые светятся радостью и излучают тепло. Но большинство из них не добивается успехов в материальной стороне жизни. Ошибка оптимистов заключается в том, что они неверно оценивают окружающих людей, наделяя их только положительными качествами. Поэтому эти приятные люди не могут подстраховаться от неприятностей, исходящих от определенных личностей.

Положительные качества позитивного реализма

Позитивный реализм сочетает в себе объективный взгляд на жизнь и очень положительный настрой. Человек с таким жизневосприятием достаточно критически относится к реальной ситуации, но при этом он настроен весьма позитивно и бодро.

Каждый из нас рано или поздно сталкивается с проблемами, решение которых становится нашим бесценным опытом. Преодолевая препятствия, мы закаляем наш характер и главное в такой момент, развить свои положительные качества. Таким образом, происходит само понимание жизни и человек, учась на своих ошибках, учится ценить самое важное.

Все в жизни зависит от точки зрения. Улыбнитесь :-) :

sekrety-schastia.in.ua

Оптимизм + пессимизм = реализм?

0741398001351700086Оптимисты и пессимисты сходятся в одном – и те и другие считают себя реалистами, и отчасти правы все.

Обе концепции мировосприятия являются интерпретаторами, то есть фильтрами, через которые проходят явления окружения. В каждом случае до их пользователя доходят разные виденья событий, но выводы на основе полученных материалов делает сам человек, а не фильтр, который лишь предоставляет информацию. Из этого следует, что миропонимание поддается изменению, поскольку логика используется непосредственно получателем информации реальности, а не посредническим механизмом, но зачем вносит в него коррективы?

Мир – это многогранная структура, взаимодействие с которой нуждается в многочисленных подходах и практиках. Для того чтобы преуспеть в неоднозначной и сложной действительности, человек должен сочетать несколько мыслительных качеств и уметь применять их в должных ситуациях.

Так в чем смысл оптимизма и пессимизма? И каковы преимущества этих двух противоположных взглядов на мир? Давайте разберемся.

Оптимизм

5b742c78118cb664c51b82a5f0331f11_1«Не создавай себе проблемы на пустом месте» – вот главный принцип философии оптимиста, который задорным настроением растапливает любую неудачу или превращает ее в анекдот. Далеко не каждый промах является трудностью, что не привыкшие тратить время и нервы попусту жизнелюбцы прекрасно понимают.

Например, когда оптимист опаздывает на автобус, он не накручивает себя. Позитивный склад ума не сверлит вопросами о том, что будет, если его приверженец опоздает на работу – там будет видно, а пока ничего еще не произошло. Все мы люди, даже начальник, который может закрыть глаза на оплошность подчиненного, а если он этого не сделает, то это будет хорошим уроком, который не захочется повторять. Долго ждать следующего автобуса? Можно позвонить любимому человеку или другу. Ну и что, что семь утра? Проснись и пой!

Эта история отчетливо показывает, что оптимист не склонен растрачивать моральные силы и не позволяет себе сходить с колеи. Провинившийся сотрудник, который не зациклился на этом досадном происшествии, сможет работать также усердно, а то и удвоит проделанную работу, чем сгладит недоразумение.

Помимо того, что оптимист не выполняет работу за желающих испортить ему настроение и разумно использует силы для прогресса, а не топтания на месте, он понимает, что мир так же неидеален, как он сам, и ему нужно многое прощать. К примеру, человек направил запрос в техподдержку, которая должна была ответить по истечении пяти суток, однако всем ненавистная канцелярия дьявола удосужилась сделать это только через месяц. «Благодарю! – напишет оптимист в ответ, – Я действительно получил пояснения по истечении пяти дней, как вы и писали», чем порадует сотрудников службы, которые не могут вспомнить свои имена из-за обилия ругательных прозвищ в их сторону.

Пессимизм

83114224_cРациональное восприятие представляет собою весы, и, несмотря на все достоинства оптимизма, ему нужен противовес, который замещает его недостатки, рушащие баланс, а таким выступают достоинства противоположной мировоззренческой концепции.

Зачастую пессимизм воспринимается как негативный взгляд на жизнь, но это не совсем верно. Безусловно, восприятие неудач как обыденность и самовольное угнетение психологического климата неверием во все и вся оборачивается негативными последствиями, но это только одна сторона медали. С точки зрения пессимизма суждениям с отрицательным исходом противопоставляется такие необходимые элементы восприятия мира, как скептицизм и критика.

Переживание из-за событий, на которые нельзя повлиять, и безосновательное ожидание худшего исхода не принесет пользы, в отличие от объективной критики. Оптимист на многое закрывает глаза, но пессимист не собирается этого делать, если он видит возможность улучшения чего-либо. Игнорировать абстрактное несовершенство справедливо, игнорировать конкретные изъяны глупо.

Критикуя себя и свою работу, рациональный пессимист хочет добиться наибольшей продуктивности. Опасаясь неблагоприятных результатов работы, человек концентрируется на максимально совершенном конечном продукте и дотошно проверяет его работоспособность, недоверчивый скептик признает идею верной только тогда, когда она докажет свою состоятельность, а самокопание, анализ своего поведения и перечисление имеющихся талантов и недостатков откроет глаза на необходимость саморазвития.

Выводы

Когда пессимизм причитает насчет несовершенства мира, оптимизм затыкает ворчуну рот, а когда безответственный задор радуется проделанной работе, приходит скептик, изучает конструкцию и предотвращает массу ошибок. Неунывающий оптимистический взгляд и обоснованный пессимизм должны действовать в паре, чтобы добиваться наиболее качественных результатов и устраивать жизнь благоприятным образом, поэтому постарайтесь научиться не только беззаботно уповать на Бога, но и держать сухим порох.

 

Вам нужен совет? Вы не знаете, как исправить ошибки, допущенные во время ремонта? Вам обязательно нужно зайти на сайт http://kapitalnyj.ru/.

bitnet.ru

о чём говорят психологические исследования? — Иллюзион

Оптимизм или пессимизм, депрессивный реализм или розовые очки, объективность или гибкое мышление? Публикуем перевод статьи из журнала The New Yorker, в которой обозреватель Мария Конникова рассказывает, что многолетние психологические исследования говорят о плюсах и минусах пессимизма, как депрессия помогает нам избавиться от иллюзии контроля, к которой мы все склонны, и почему, несмотря на всё это, позитивная жизненная установка даёт нам гораздо больше, чем объективный взгляд на вещи.

Как сформулировал Амброз Бирс в своем «Словаре дьявола«, циник — это «негодяй, ошибочныйвзгляд которого видит вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть«.Через век после смерти Бирса наука согласилась с ним. Цинизм — во всех его ипостасях —заставляет нас смотреть на мир реалистичнее, хотя такой взгляд может обернуться для насвысокой ценой.

Явление, известное психологам как «депрессивный реализм», впервые было открыто Лореном Эллой (Lauren Alloy) и Лином Абрамсоном (Lyn Abramson), психологами из Северо-Западного университета и Университета штата Нью-Йорк в Стони Брук, изучавшими иллюзию контроля: ситуации, в которых людям казалось, что они контролируют нечто, когда на самом ничего от них не зависело. В 1979-м году они сформировали две экспериментальные группы: в  одну вошли студенты из колледжей, подверженные депрессии, в другую попали студенты без признаков депрессии (1). Перед ними поставили задачу — оценить, насколько они могут влиять на свет, который либо будет включаться, либо нет, когда они нажмут на кнопку. На самом деле, не было точного соответствия между действием испытуемых и появлением света. Свет включался то тогда, когда участник нажимал на кнопку, то тогда, когда он этого не делал. От эксперимента к эксперименту варьировалась лишь частота, с которой действие совпадало с результатом. Учёные обнаружили, что депрессивным людям намного лучше удавалось определять те случаи, когда они не владели контролем над ситуацией, в то время как недепрессивные студенты были склонны переоценивать степень своего влияния на появление света.

Разница стала еще более интересной, когда Эллой и Абрамсон добавили деньги в эксперимент. В некоторых случаях действия студентов были связаны с проигрышем. Участники начинали с пятью долларами и постепенно теряли деньги, так как свет не реагировал на их действия (по 25 центов за каждую неудачную попытку). В других случаях появление света приносило финансовую выгоду: участники начинали с нуля, но получали двадцать пять центов каждый раз, когда зажигался свет. В конце концов, каждый человек выбывал, когда либо проигрывал 5 долларов (в первой ситуации), либо выигрывал эти деньги (во второй ситуации).

Когда психологи спросили участников, насколько они контролировали ситуацию в течение всего эксперимента, те, у кого не было депрессии, считали, что они имеют большее влияние на свет, чем это было на самом деле, — но только в ситуациях выигрыша. Когда эти участники теряли деньги, по их оценкам, они контролировали происходящее меньше, чем это было действительно.

Депрессивные участники, наоборот, были гораздо более точны в своих суждениях относительно этих ситуаций. Таким образом, Эллой и Абрамсон предположили, что депрессия предотвращает появление необоснованной иллюзии контроля, когда кто-то выигрывает, и обеспечивает чувство ответственности, когда кто-то проигрывает. Исследования, которые проводились после экспериментов Эллоя и Абрамсона, также показали, что депрессивный реализм может быть результатом общего пессимизма (2) и — да — цинизма (3).

К 1992 году Эллой и Абрамсон смогли воспроизвести первоначально полученные результаты в многочисленных контекстах и продолжили логику исследований (4). Как утверждают ученые, дело не только в том, что депрессивные люди оказываются более реалистичны в своих суждениях, но и в том, что иллюзия контроля, распространенная среди участников без депрессии, скорее всего, защищала их от появления этой депрессии. Другими словами, взгляд на мир сквозь розовые очки, независимо от того, насколько он обоснован, позволял людям поддерживать здоровое психическое состояние.

Депрессия ведёт к объективности. Отсутствие объективности приводит к более здоровому самочувствию, большей адаптивности и более гибкому мышлению. Мета-анализ, проведённый в 2004-м году Абрамсоном и его коллегами из Университета штата Висконсин в Мэдисоне, подтвердил, что склонность к позитивности («позитивное искажение») не зависит от возраста или национальности (5). Они пришли к выводу, что найденный и открытый эффект «может представлять собой на сегодняшний день один из самых крупных эффектов, демонстрируемых в психологических исследованиях познания».

Почему это так? Как выясняется, то, как мы объясняем мир, может иметь весьма реальное влияние на наше физическое и эмоциональное самочувствие — как положительное, так и отрицательное. Это явление психолог из Гарвардского университета Дэниэл Гилберт (Daniel Gilbert) назвал «психологической иммунной системой», которое представляет собой обратную связь между тем, как мы думаем и как чувствуем себя. Если мы мыслим более оптимистично, мы склонны чувствовать себя лучше, что в свою очередь заставляет нас мыслить более оптимистично.

Представление о том, что взгляд на жизнь связан с нашим благополучием, не ново. В шестидесятые годы в университете штата Коннектикут психолог Джулиан Роттер (Julian Rotter) предложила, что мы можем видеть/воспринимать внешние события одним из двух способов: либо мы полагаем, что контролируем их, либо предпочитаем думать, что они стали результатом влияния обстоятельств. Она обнаружила, что успешные люди, как правило, воспроизводят одни и те же модели поведения. Они воспринимают успехи как результат своих действий и не берут в расчет негативные результаты.

Десять лет спустя психологи Бобби Файбель (Bobbi Fibel) и У. Дэниел Хейл (W. Daniel Hale) обнаружили, что эффект имеет ещё большие последствия: когда вы думаете, что способны сделать что-то хорошо (склад ума, который ученые назвали «общей установкой на успех») — вы, скорее всего, сможете избежать негативных жизненных сценариев (6). Не имеет значения, контролируете вы ситуацию или нет, играет роль лишь ваше убеждение в том, что с вами могут произойти только положительные вещи. Конечно, оптимистичные люди не застрахованы от удара молнии и их до сих пор может переехать автомобиль, — а переизбыток оптимизма может привести к крайне негативным последствиям, связанным с самоуверенностью, — от неправильных финансовых решений до катастрофических политических промахов. Но, как обнаружили Файбель и Хейл, положительные ожидания, как правило, приводит к положительным результатам.

Совсем недавно психологи Майкл Шейер (Michael Scheier) и Чарльз Карвер (Charles Carver) пошли ещё дальше в своих исследованиях: они предположили, что позитивный эффект не может быть следствием лишь контроля и ожиданий (7). Вместо этого, они предположили, что имеет значение ваш общий взгляд на жизнь, или, как они это назвали, ваша «жизненная ориентация». Их тест на определение жизненной установки (Life Orientation Test, или LOT) измеряет, как человек реагирует на ряд заявлений, которые варьируются от «Едва ли стоит ждать, что всё пойдет так, как я хочу» до «В смутные времена я обычно рассчитываю на лучшее».

Положительные ответы связаны с общим успехом, а отрицательные связаны с депрессией и чувством беспомощности. В обзоре позитивного влияния на здоровье оптимистичного взгляда на жизнь, психологи обнаружили, что более положительный прогноз, даже если он был ошибочным, связан с лучшей способностью справляться со стрессовыми ситуациями. Более того, он препятствует развитию депрессии: изучение состояния женщин, наблюдавшихся на протяжении последнего триместра беременности и в течение первых трех недель после того, как они родили, показало, что начальный уровень оптимизма предсказывал низкую вероятность послеродовой депрессии. Кроме того, студенты, показавшие в ряде психологических оценок высокий уровень оптимизма во время первых дней пребывания в учебном заведении, через три месяца показывали лучшие учебные результаты и были более успешными.

Но обнаруженные эффекты могут выходить за психологические рамки. Мужчины, более оптимистично настроенные до того, как им сделали операцию по шунтированию коронарной артерии, были меньше подвержены сердечным приступам во время операции и восстанавливались быстрее после этого.

В новом обзоре (1) Карвер и Шейер еще больше расширили свои первоначальные выводы, чтобы показать, что увеличение оптимизма — с учетом иных факторов — также приводит к более успешной карьере, защищает от одиночества в конце жизни, укрепляет брачные и дружеские связи, снижает риск развития сердечно-сосудистых заболеваний и уровень смертности у женщин, предохраняет от инсультов, снижает потребность в повторной госпитализации после операции, а также улучшает качество сна у детей. Во всех случаях оптимизм служит экраном, который позволяет нам видеть жизнь в свете, обеспечивающем наше умственное и физическое благополучие.

Как говорит Даниэль Гилберт (8), всё возвращается к ожиданиям. Когда мы ожидаем, что справимся с чем-то, мы двигаемся дальше. Когда мы смотрим вниз, мы перестаём сопротивляться. Депрессивные реалисты и циники ставят перед собой более низкую планку, когда что-то начинают, а затем сдаются, когда обнаруживают, что они безнадежно отстают. Как говорил Пуху знакомый каждому пессимист Иа в произведении А.А. Милна, «мы все не можем, а некоторые из нас не хотят. Вот, собственно, и всё».  Иа не находит свой хвост или дом — да много чего. На самом деле, его ожидания настолько низки, что, кажется, не стоят даже усилий. Негативный взгляд сам себя определяет: вы установили более низкие ожидания, сделали меньше, достигли меньше и получили негативный опыт, который, в свою очередь, соответствует вашему первоначальному негативному отношению.

Безусловно, неоправданный оптимизм тоже может дорого нам стоить. Это бессмысленный оптимизм Тигры, который обнаруживает себя застрявшим на дереве и поедающим чертополох. Оптимизм Тигры, постоянно попадающего во всякие неприятности. Когда мы чрезмерно самоуверенны и думаем, что контролируем ситуацию, мы можем обнаружить, что провели сами себя, пытаясь решить безнадежные задачи.

 

Оптимизм и пессимизм требуют баланса. Если вы установите планку слишком высоко, последствия могут оказаться столь же опасными. Если стремиться к олимпийской медали в фигурном катании, когда вы едва можете выполнить двойной аксель, то едва ли удастся избежать разочарования.

Тем не менее, кажется, гораздо полезнее думать, как Тигра, чем как Иа. По крайней мере, об этом нам говорит исследование.

Источник: https://monocler.ru/tsinizm-ili-optimizm/

Tags: психология

www.illuzzzion.com

Владимир Гельман. Российская политика: пессимизм, оптимизм или реализм?

Глава из книги профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Владимира Гельмана «Из огня да в полымя: российская политика после СССР» посвящена реконструкции своего рода политологической комедии масок, три основных участника которой — «пессимист», «оптимист» и «реалист» — предлагают свои взгляды на историю и будущее России.

<...>

Становление недемократических режимов в современном мире рассматривается специалистами как политическая патология, особенно если речь идет о странах, где одни диктатуры сменились другими. В чем причины этих тяжелых недугов? Однако рассуждения политологов, пытающихся найти ответ на этот вопрос, — как в России, так и в ряде других стран, — отличаются от аргументации медиков прежде всего тем, что для политической диагностики подчас применяются слишком разные инструменты анализа. Поэтому политологи порой приходят к кардинально расходящимся выводам, а их прогнозы довольно часто не имеют ничего общего с реальным ходом событий (как будет показано далее, автор этих строк отнюдь не служит исключением). Тем не менее, хотя политологи и ошибаются с диагностикой чаще, чем медики, их ошибки куда реже могут привести к непоправимым последствиям.

Продолжая медицинскую аналогию, можно утверждать, что «пессимисты» склонны рассматривать патологии российской политической системы как своего рода хроническое наследственное заболевание нашей страны. Они изучают российские культуру и историю и черпают из них свою печальную аргументацию в пользу неустранимости преобладания в России авторитарного режима, по крайней мере, в обозримом будущем. «Оптимисты», напротив, рассматривают авторитарные тенденции в российской политике как вариант посттравматического синдрома или как затянувшиеся «болезни роста», ставшие побочным эффектом сложных трансформационных процессов постсоветского периода. Они анализируют экономические реформы и государственное строительство и возлагают некоторые надежды на более интенсивное включение России в международные процессы и транснациональные сети в качестве средства медленного, но верного преодоления этих хоть и пагубных, но все-таки временных патологий. Наконец, «реалисты» изучают политические преобразования в России сквозь призму частных корыстных интересов тех или иных групп в политическом классе страны. Они полагают, что авторитаризм представляет собой результат намеренных действий этих групп по монополизации власти, подобно тому как заболевание может стать результатом преднамеренного отравления организма. Независимо от того, кто именно подозревается ими в качестве «отравителей» и какие «яды» считаются наиболее опасными, оценки «реалистами» перспектив преодоления авторитарных тенденций в России, скорее, носят скептический характер, поскольку поиск эффективного «противоядия», способного преодолеть эффекты отравления, — непростая задача не только в медицине, но и в политике.

Конечно, эти подходы политической диагностики не жестко противоречат друг другу, а, скорее, взаимно дополняемы: на практике даже одни и те же специалисты часто используют элементы различных объяснений патологий российской политики. Рассмотрим подробнее логику каждого из них.

«Пессимисты»

«Пессимисты» обращают внимание на то, что демократии в России просто неоткуда взяться — ни в досоветский, ни тем более в советский период истории нашей страны не могли сложиться демократические институты и традиции. Согласно их точке зрения, «наследие» диктатур разной степени репрессивности со временем укоренилось в культуре страны настолько, что стало непреодолимым барьером на пути демократизации, задав самоподдерживающуюся зависимость от пройденного пути (path-dependency), или «колею», выход из которой сопряжен с колоссальными издержками.

Исходя из представлений о том, что культурное «наследие» определяет поведение отдельных граждан и общества в целом, делается вывод, что авторитаризм в России демонстрирует неустранимость, а его преобладание с почти фатальной неизбежностью закрепляется политическим устройством страны.

Следуя этой логике, российское общество, исторически лишенное иммунитета против авторитаризма на уровне «правильной» культуры и устойчивых традиций, может оставаться его жертвой надолго, если не навсегда. Попытки преодоления врожденных и наследственных патологий развития страны если не обречены на неудачу, то весьма затруднительны, а возможности исцеления от них благодаря терапии в виде социокультурной эволюции общества служат лишь исключениями, подтверждающими правило. Основой представлений о культурной обусловленности преобладания авторитаризма в России (и других постсоветских странах) служат два (не очень противоречащих друг другу) взгляда. С одной стороны, наиболее влиятельная концепция американского историка Ричарда Пайпса рассматривает всю историю России сквозь призму глубоко укорененного неопатримониализма, ключевым проявлением которого стали проходящие сквозь века отсутствие гарантий прав собственности (в широком плане включающих и права человека в целом) и произвол государственной власти по отношению к обществу. Это исторически сложившееся неопатримониальное наследие не удалось преодолеть в ходе многочисленных попыток модернизации страны, и потому оно обрекает Россию на заведомо антидемократическую, неправовую и неэффективную траекторию развития. Схожие аргументы присущи и авторам, склонным рассматривать всю историю России как проявление «особого» пути развития в духе «Русской системы», задавшей «неправильную» траекторию институционального развития страны как вечное противостояние модернизации и традиционализма наподобие извечной борьбы добра и зла. Более радикальные утверждения представляют Россию как базу некоей особой «православной» цивилизации, которая вообще не может быть совместима с ценностями западной демократии.

С другой стороны, специалисты отмечали негативное воздействие «ленинского наследия» коммунистического правления, которое в 1950–1980-е годы повлекло за собой вырождение режимов советского типа, наложившее культурный отпечаток на весь постсоветский путь. Это «наследие» сформировало и особый социальный тип — «советского человека», ориентированного на конформизм и приспособленчество, жаждущего не демократии, а «строгого, но справедливого хозяина», и не желающего, да и не способного отказаться от устоявшихся «правил игры». Иными словами, исторически укорененный произвол власти, сопровождавшийся репрессиями, вызвал непреодолимые защитные реакции на массовом уровне. Подобно тому как глубоко пораженный вирусами организм вырабатывает собственные антитела, которые позволяют ему адаптироваться к хроническому заболеванию, но также и препятствуют ослаблению вирусов, так и российское общество оказывается «неготовым» к демократии.

Исходя из представлений о том, что культурное «наследие» определяет поведение отдельных граждан и общества в целом, делается вывод, что авторитаризм в России демонстрирует неустранимость, а его преобладание с почти фатальной неизбежностью закрепляется политическим устройством страны.

Поэтому попытки навязать российскому обществу демократизацию неизбежно терпят неудачу, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Данные ряда массовых опросов, в которых анализируются установки и ценности россиян, вроде бы свидетельствуют в пользу этого аргумента. Исходя из них, средний россиянин предстает поклонником «жесткой руки», безразличным к гражданским и политическим правам, нетерпимым к меньшинствам, в гробу видавшим частную собственность, стремящимся все «отнять и поделить» и готовым променять любые свободы на дешевую колбасу и сохранение привычного «порядка». Следуя такой логике, можно утверждать, что граждане России в сфере политики и права сегодня имеют ровно то, что они заслуживают, а именно — неправовое авторитарное государство. Культурная предопределенность, таким образом, волей или неволей становится в нашей стране оправданием сохранения нынешнего статус-кво. Ведь ждать, пока россияне «дозреют» до западных институтов: свободных выборов, независимых судов и некоррумпированной полиции, — можно, как говорится, до греческих календ.

Если признать, что граждан той или иной страны в принципе невозможно улучшить, поневоле придется прийти к выводу, что неизбежным решением проблем такой страны может оказаться лишь ее полное уничтожение как таковой (подобно судьбе Советского Союза) либо введение на ее территории внешнего управления со стороны тех стран, где граждане более демократичны и политические институты более эффективны.

Но насколько оправданы аргументы тех, кто утверждает: во всех политических бедах России «виновата» ее культура? Есть немало оснований усомниться в их обоснованности. Во-первых, многие сравнительные исследования показывают, что с точки зрения приверженности идеалам демократии россияне не слишком отличаются от ряда других посткоммунистических стран, более успешных в сфере демократизации. Более того, некоторые специалисты ставят под сомнение антидемократические взгляды россиян, указывая на высокую значимость в их глазах таких важнейших институтов демократии, как конкурентные выборы и свобода слова. Во-вторых, не стоит полагать, что культурные барьеры на пути становления демократии так уж совершенно непреодолимы, — ведь за последние пару десятилетий демократические институты стали укореняться в самых разных далеких от западной культуры местах (таких как Монголия или Бенин). Даже если предположить, что россияне более антидемократичны, нежели жители этих стран, то неужели наша страна не в состоянии следовать их образцам? В результате культурные обоснования преобладания авторитаризма попадают в перечень «остаточных категорий», к которым прибегают тогда, когда не могут что-либо объяснить. Согласно им, демократия в России не может укорениться вследствие неблагоприятного культурного «наследия», а заданная этим «наследием» траектория развития не может быть изменена в отсутствие демократии. Во всяком случае, представление о том, что культурные факторы служат причиной преобладания авторитаризма в России, не выглядит таким убедительным — скорее, массовые установки и ориентации можно считать его следствием. В-третьих, наконец, признание культурной неприемлемости для россиян демократии может повлечь за собой далеко идущие политические последствия.

Если признать, что граждан той или иной страны в принципе невозможно улучшить, поневоле придется прийти к выводу, что неизбежным решением проблем такой страны может оказаться лишь ее полное уничтожение как таковой (подобно судьбе Советского Союза) либо введение на ее территории внешнего управления со стороны тех стран, где граждане более демократичны и политические институты более эффективны.

Вполне возможно, что когда-нибудь Россия и пойдет по одному из этих путей или даже по обоим путям сразу, но пока ни наша страна, ни тем более другие страны, похоже, просто не готовы обсуждать эти перспективы всерьез. Когда я слышу о культурной несовместимости России с демократией и верховенством права, то вспоминаю свою поездку в один крупный региональный центр в середине 1990-х годов. Старинный город был очень захламлен и замусорен, что я и отметил в разговоре с тамошним вице-мэром. Тот, нимало не смущаясь, парировал: у нас, мол, такая местная культура — некогда жившие на этой территории селяне не делали выгребных ям, а выкидывали мусор из изб прямо во двор. На следующий день, посетив местный музей, я услышал ту же историю, подкрепленную иллюстрацией в виде настоящей избы. Казалось, идея культурной обусловленности грязи господствовала в умах горожан. Однако когда всего лишь через несколько лет я вновь посетил тот же город, он выглядел намного чище. Оказалось, что горожане избрали нового мэра, который сумел наладить более эффективную работу коммунальных служб. Местная культура, по всей видимости, этим реформам не препятствовала. Может быть, и стране в целом сегодня пора перестать сетовать на непреодолимость культурного «наследия прошлого», а учиться выбирать достойных правителей и создавать эффективно работающие институты?

«Оптимисты»

В отличие от «пессимистов», для которых Россия предстает вечной жертвой неизлечимой наследственной болезни «наследия» авторитаризма, «оптимисты» смотрят на проблемы страны сквозь иную оптику. Они полагают, что Россия — это «нормальная страна» с более или менее средними показателями социально-экономического развития, и потому не следует ни предъявлять к ней особых претензий по части демократии и прав человека, с одной стороны, ни чрезмерно возмущаться ее авторитаризмом — с другой. Словом, на глобальном уровне — не «отличница» мировой политики, но и не совсем уж безнадежная «двоечница»: да, не Финляндия, но и не сказать, чтобы полное Зимбабве, а скорее, что-то вроде Аргентины.

Если представить себе распределение стран подобным успеваемости учеников в школьном классе, то Россия — своего рода «твердая троечница», ни шатко ни валко справляющаяся с текущими заданиями, но и имеющая немного шансов в обозримом будущем кардинально улучшить свою «успеваемость» (ухудшить, впрочем, тоже).

Такие страны более других подвержены влиянию внешних и внутренних шоков, которые могут нанести им травмы, способные надолго ослабить организм и законсервировать существующее положение дел. Современная Россия, в свете подобных рассуждений, испытала своего рода посттравматический синдром в ходе «революционной» трансформации на фоне распада СССР. Сопутствовавший этим переменам радикальный разрыв с «наследием прошлого» в России не просто сопровождался упадком административного потенциала государства и его институтов, но поставил под вопрос само существование страны как таковой. В этой ситуации авторитарные тенденции в России в 1990-е и особенно в 2000-е годы, с одной стороны, служили своего рода обезболивающим средством, предохранявшим страну от полного краха, когда слабое государство оказалось неспособно обеспечить устойчивое эффективное функционирование экономики и развитие общества. С другой стороны, в этих условиях авторитаризм подобен швам или гипсовой повязке, позволяющим разорванным тканям срастись, а травмированному организму укрепить свой потенциал для «выращивания» новых «правил игры», условия для которых складываются в процессе послереволюционной стабилизации. Негативные эффекты авторитарных тенденций в России в этом свете предстают явлением временным и преходящим, чем-то вроде «болезни роста», которая может надолго затянуться, но, в принципе, преодолима при умелом лечении.

Если представить себе распределение стран подобным успеваемости учеников в школьном классе, то Россия — своего рода «твердая троечница», ни шатко ни валко справляющаяся с текущими заданиями, но и имеющая немного шансов в обозримом будущем кардинально улучшить свою «успеваемость» (ухудшить, впрочем, тоже).

Такая аргументация во многом основана на анализе траектории развития российского государства в постсоветский период. Крушение коммунистического правления и распад СССР резко увеличили масштаб и скорость фрагментации государственного устройства в 1990-е годы как «по горизонтали», так и «по вертикали». Среди них отмечались и «захват государства» «олигархами», и спонтанная передача власти от центра к регионам, ряд из которых управлялся подобно феодальным вотчинам, и замена денежного обращения бартерными суррогатами, обеспечение правопорядка с помощью криминальных «крыш» и т. п. Однако по мере того как российское государство в 2000-е годы восстанавливало утраченный административный потенциал, подобные явления были либо вытеснены на периферию политического процесса, либо легко встроены государством в новую институциональную среду. Так, олигархи утратили контроль над повесткой дня и вынужденно заняли сугубо подчиненное положение в рамках нового государственного корпоративизма, региональные лидеры лишились рычагов власти при принятии решений и оказались в зависимости от центра и крупных корпораций, а криминальные «крыши» либо легализовались, либо маргинализовались. Казалось бы, реализованный в 2000-е годы консервативный сценарий послереволюционной стабилизации раздвигал временной горизонт политических игроков, так необходимый для успешного «выращивания» новых эффективных демократических институтов, поэтому прогнозы поэтапной демократизации страны по мере дальнейшего экономического роста внешне выглядели вполне убедительно. Однако усиление в 2000-е годы административного потенциала российского государства на деле привело лишь к увеличению власти чиновников, неподконтрольных обществу и использующих свою власть как средство борьбы с политическими противниками и конкурентами в экономике. Многочисленные сопутствующие заболевания российской политики и экономики — такие как способствующие авторитарным тенденциям эффекты ресурсного проклятия (зависимости страны от экспорта нефти и газа) и чрезвычайно высокий уровень коррупции — лишь усугубляли и затягивали посттравматический синдром, отодвигая перспективы консервативного лечения болезни и делая их все более туманными.

Суммируя критику в адрес «оптимистов», можно утверждать, что хотя авторитарные тенденции подчас являются атрибутами слабых государств, само по себе восстановление административного потенциала государства не ведет «по умолчанию» к становлению демократии. Наоборот, есть основания полагать, что сильное государство может оказаться ничуть не менее опасным препятствием для демократии, нежели слабое: в этом случае речь идет о становлении препятствующего успешному развитию экономики и общества государства-хищника (predatory state).

Российский опыт скорее говорит о том, что лекарство от посттравматического синдрома переходного периода в форме хотя и сильного, но не подотчетного гражданам государства может оказаться гораздо опаснее болезни — при таком лечении «болезни роста» могут быстро и подчас даже необратимо перерасти в хронические заболевания.

«Реалисты»

Наконец, «реалисты» склонны рассматривать политический процесс как жесткую борьбу коварных и циничных политиков за завоевание и удержание власти любыми доступными средствами. Не то чтобы политики — сплошь и рядом сторонники диктатур: просто таковы законы борьбы за выживание в ситуациях, когда лишь один из участников все выигрывает, а остальные все проигрывают, будь то в политике, в бизнесе или на войне (специалисты называют такие ситуации игрой с нулевой суммой). Поэтому идеальным политическим режимом с точки зрения таких политиков является диктатура (разумеется, лишь в том случае, если они сами выступают в роли диктаторов или хотя бы участников правящей «выигрышной коалиции»), в то время как демократия служит очевидным препятствием достижения их целей – ведь, как отмечал американский политолог Адам Пшеворский, «демократия — это политический режим, при котором партии (как и любые политики. — В. Г.) проигрывают выборы».

Неудивительно, что рациональные политики стремятся создать такие «правила игры», которые максимально облегчают им монополизацию власти и максимально затрудняют доступ к власти их конкурентам: по словам нобелевского лауреата Дугласа Норта, «институты… создаются скорее для того, чтобы служить интересам тех, кто занимает позиции, позволяющие влиять на формирование новых правил».

Становление авторитаризма, таким образом, предстает результатом преднамеренных действий, которые можно уподобить отравлению социального организма. Те общества, в которых давно сложились демократические «правила игры», смогли выработать иммунитет к такого рода «отравлениям» или хотя бы способны минимизировать их негативные эффекты. Даже если в демократиях к власти подчас приходят весьма одиозные политики (подобные Сильвио Берлускони в Италии), превратить демократические режимы в авторитарные им, как правило, все же не удается. Но обществам, вынужденным строить свои политические институты «с нуля» (подобно посткоммунистическим странам), намного сложнее выработать эффективное противоядие. В этих случаях «отравление» авторитаризмом способно повлечь за собой устойчивые и долгосрочные негативные эффекты — возникает своего рода «порочный круг»: по мере укоренения авторитаризма снижаются шансы и на эффективность «противоядия» ему, выработать иммунитет к «отравлениям» становится все труднее, и в итоге болезнь диктатуры может оказаться неизлечимой или даже смертельной для страны.

Анализ посткоммунистических преобразований в России содержит немало примеров того, как заинтересованные акторы сознательно и целенаправленно выстраивали выгодные для них «правила игры», стремясь максимизировать собственную власть и создать для своих конкурентов непреодолимые препятствия.

<...>

Присущие «реалистам» представления о политическом процессе как о борьбе за максимизацию власти глубоко укоренены в истории политической мысли, начиная от Никколо Макиавелли и заканчивая Владимиром Лениным (работы, да и практика деятельности которого могут служить блестящим учебным пособием по захвату и удержанию власти). Современные специалисты — американские политологи Брюс Буэно де Мескита и Алистер Смит — даже написали «Справочник для диктаторов», где вовсю раздают циничным авторитарным политикам «вредные советы» на манер рецептов из кулинарной книги (или, если угодно, на манер «Всемирной истории ядов»).

<...>

www.openuni.today

Российская политика: пессимизм, оптимизм или реализм?. Из огня да в полымя: российская политика после СССР

Российская политика: пессимизм, оптимизм или реализм?

Политическая диагностика сродни диагностике медицинской. Исследователи, обнаружив патологии тех или иных политических систем, действуют подобно медикам, которые, заметив какую-либо патологию человеческого организма, стремятся выявить причины заболевания, чтобы правильно определить возможности и методы лечения. Известно, впрочем, что истории отнюдь не всех болезней одинаково трагичны. Если одни заболевания носят наследственный характер, то другие могут быть вызваны заражением. Если эффекты воздействия одних вирусов – хронические и неизлечимые, то последствия других представляются хотя и неизбежными, но все же преодолимыми «болезнями роста», в то время как третьи могут повлечь за собой даже летальный исход. Становление недемократических режимов в современном мире рассматривается специалистами как политическая патология, особенно если речь идет о странах, где одни диктатуры сменились другими. В чем причины этих тяжелых недугов? Однако рассуждения политологов, пытающихся найти ответ на этот вопрос, – как в России, так и в ряде других стран, – отличаются от аргументации медиков прежде всего тем, что для политической диагностики подчас применяются слишком разные инструменты анализа. Поэтому политологи порой приходят к кардинально расходящимся выводам, а их прогнозы довольно часто не имеют ничего общего с реальным ходом событий (как будет показано далее, автор этих строк отнюдь не служит исключением). Тем не менее, хотя политологи и ошибаются с диагностикой чаще, чем медики, их ошибки куда реже могут привести к непоправимым последствиям.

Продолжая медицинскую аналогию, можно утверждать, что «пессимисты» склонны рассматривать патологии российской политической системы как своего рода хроническое наследственное заболевание нашей страны. Они изучают российские культуру и историю и черпают из них свою печальную аргументацию в пользу неустранимости преобладания в России авторитарного режима, по крайней мере, в обозримом будущем. «Оптимисты», напротив, рассматривают авторитарные тенденции в российской политике как вариант посттравматического синдрома или как затянувшиеся «болезни роста», ставшие побочным эффектом сложных трансформационных процессов постсоветского периода. Они анализируют экономические реформы и государственное строительство и возлагают некоторые надежды на более интенсивное включение России в международные процессы и транснациональные сети в качестве средства медленного, но верного преодоления этих, хоть и пагубных, но все-таки временных патологий. Наконец, «реалисты» изучают политические преобразования в России сквозь призму частных корыстных интересов тех или иных групп в политическом классе страны. Они полагают, что авторитаризм представляет собой результат намеренных действий этих групп по монополизации власти, подобно тому, как заболевание может стать результатом преднамеренного отравления организма. Независимо от того, кто именно подозревается ими в качестве «отравителей», и какие «яды» считаются наиболее опасными, оценки «реалистами» перспектив преодоления авторитарных тенденций в России, скорее, носят скептический характер, поскольку поиск эффективного «противоядия», способного преодолеть эффекты отравления, – непростая задача не только в медицине, но и в политике. Конечно, эти подходы политической диагностики не жестко противоречат друг другу, а, скорее, взаимно дополняемы – на практике даже одни и те же специалисты часто используют элементы различных объяснений патологий российской политики. Рассмотрим подробнее логику каждого из них.

«Пессимисты»

«Пессимисты» обращают внимание на то, что демократии в России просто неоткуда взяться, – ни в досоветский, ни тем более в советский период истории нашей страны не могли сложиться демократические институты и традиции. Согласно их точке зрения, «наследие» диктатур разной степени репрессивности со временем укоренилось в культуре страны настолько, что стало непреодолимым барьером на пути демократизации, задав самоподдерживающуюся зависимость от пройденного пути (path-dependency) [18] , или «колею», выход из которой сопряжен с колоссальными издержками. Следуя этой логике, российское общество, исторически лишенное иммунитета против авторитаризма на уровне «правильной» культуры и устойчивых традиций, может оставаться его жертвой надолго, если не навсегда. Попытки преодоления врожденных и наследственных патологий развития страны если не обречены на неудачу, то весьма затруднительны, а возможности исцеления от них благодаря терапии в виде социокультурной эволюции общества [19] служат лишь исключениями, подтверждающими правило.

Основой представлений о культурной обусловленности преобладания авторитаризма в России (и других постсоветских странах) служат два (не очень противоречащих друг другу) взгляда. С одной стороны, наиболее влиятельная концепция американского историка Ричарда Пайпса [20] рассматривает всю историю России сквозь призму глубоко укорененного неопапгримониализма, ключевым проявлением которого стали проходящие сквозь века отсутствие гарантий прав собственности (в широком плане включающих и права человека в целом) и произвол государственной власти по отношению к обществу. Это исторически сложившееся неопатримониальное наследие не удалось преодолеть в ходе многочисленных попыток модернизации страны, и потому оно обрекает Россию на заведомо антидемократическую, неправовую и неэффективную траекторию развития.

Схожие аргументы присущи и авторам, склонным рассматривать всю историю России как проявление «особого» пути развития в духе «Русской системы», задавшей «неправильную» траекторию институционального развития страны как вечное противостояние модернизации и традиционализма наподобие извечной борьбы добра и зла [21] . Более радикальные утверждения представляют Россию как базу некоей особой «православной» цивилизации, которая вообще не может быть совместима с ценностями западной демократии [22] .

С другой стороны, специалисты отмечали негативное воздействие «ленинского наследия» коммунистического правления [23] , которое в 1950–80-е годы повлекло за собой вырождение режимов советского типа, наложившее культурный отпечаток на весь постсоветский путь. Это «наследие» сформировало и особый социальный тип – «советского человека», ориентированного на конформизм и приспособленчество, жаждущего не демократии, а «строгого, но справедливого хозяина», и не желающего, да и не способного отказаться от устоявшихся «правил игры» [24] .

Иными словами, исторически укорененный произвол власти, сопровождавшийся репрессиями, вызвал непреодолимые защитные реакции на массовом уровне. Подобно тому, как глубоко пораженный вирусами организм вырабатывает собственные антитела, которые позволяют ему адаптироваться к хроническому заболеванию, но также и препятствуют ослаблению вирусов, так и российское общество оказывается «не готовым» к демократии. Исходя из представлений о том, что культурное «наследие» определяет поведение отдельных граждан и общества в целом, делается вывод, что авторитаризм в России демонстрирует неустранимость, а его преобладание с почти фатальной неизбежностью закрепляется политическим устройством страны. Поэтому попытки навязать российскому обществу демократизацию неизбежно терпят неудачу, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Данные ряда массовых опросов, в которых анализируются установки и ценности россиян, вроде бы свидетельствуют в пользу этого аргумента. Исходя из них, средний россиянин предстает поклонником «жесткой руки», безразличным к гражданским и политическим правам, нетерпимым к меньшинствам, в гробу видавшим частную собственность, стремящимся все «отнять и поделить» и готовым променять любые свободы на дешевую колбасу и сохранение привычного «порядка» [25] . Следуя такой логике, можно утверждать, что граждане России в сфере политики и права сегодня имеют ровно то, что они заслуживают, а именно – неправовое авторитарное государство. Культурная предопределенность, таким образом, волей или неволей становится в нашей стране оправданием сохранения нынешнего статус-кво. Ведь ждать, пока россияне «дозреют» до западных институтов: свободных выборов, независимых судов и некоррумпированной полиции – можно, как говорится, до греческих календ.

Но насколько оправданны аргументы тех, кто утверждает: во всех политических бедах России «виновата» ее культура? Есть немало оснований усомниться в их обоснованности. Во-первых, многие сравнительные исследования показывают, что с точки зрения приверженности идеалам демократии россияне не слишком отличаются от ряда других посткоммунистических стран, более успешных в сфере демократизации [26] . Более того, некоторые специалисты ставят под сомнение антидемократические взгляды россиян, указывая на высокую значимость в их глазах таких важнейших институтов демократии, как конкурентные выборы и свобода слова [27] .

Во-вторых, не стоит полагать, что культурные барьеры на пути становления демократии так уж совершенно непреодолимы, – ведь за последние пару десятилетий демократические институты стали укореняться в самых разных далеких от западной культуры местах (таких, как Монголия или Бенин). Даже если предположить, что россияне более антидемократичны, нежели жители этих стран, то неужели наша страна не в состоянии следовать их образцам? В результате, культурные обоснования преобладания авторитаризма попадают в перечень «остаточных категорий», к которым прибегают тогда, когда не могут что-либо объяснить. Согласно им, демократия в России не может укорениться вследствие неблагоприятного культурного «наследия», а заданная этим «наследием» траектория развития не может быть изменена в отсутствие демократии [28] . Во всяком случае представление о том, что культурные факторы служат причиной преобладания авторитаризма в России, не выглядит таким убедительным – скорее, массовые установки и ориентации можно считать его следствием.

В-третьих, наконец, признание культурной неприемлемости для россиян демократии может повлечь за собой далеко идущие политические последствия. Если признать, что граждан той или иной страны в принципе невозможно улучшить, поневоле придется прийти к выводу, что неизбежным решением проблем такой страны может оказаться лишь ее полное уничтожение как таковой (подобно судьбе Советского Союза), либо введение на ее территории внешнего управления со стороны тех стран, где граждане более демократичны и политические институты более эффективны. Вполне возможно, что когда-нибудь Россия и пойдет по одному из этих путей или даже по обоим путям сразу, но пока ни наша страна, ни тем более другие страны, похоже, просто не готовы обсуждать эти перспективы всерьез.

Когда я слышу о культурной несовместимости России с демократией и верховенством права, то вспоминаю свою поездку в один крупный региональный центр в середине 1990-х годов. Старинный город был очень захламлен и замусорен, что я и отметил в разговоре с тамошним вице-мэром. Тот, нимало не смущаясь, парировал: у нас, мол, такая местная культура – некогда жившие на этой территории селяне не делали выгребных ям, а выкидывали мусор из изб прямо во двор. На следующий день, посетив местный музей, я услышал ту же историю, подкрепленную иллюстрацией в виде настоящей избы. Казалось, идея культурной обусловленности грязи господствовала в умах горожан. Однако когда всего лишь через несколько лет я вновь посетил тот же город, он выглядел намного чище. Оказалось, что горожане избрали нового мэра, который сумел наладить более эффективную работу коммунальных служб. Местная культура, по всей видимости, этим реформам не препятствовала. Может быть, и стране в целом сегодня пора перестать сетовать на непреодолимость культурного «наследия прошлого», а учиться выбирать достойных правителей и создавать эффективно работающие институты?

«Оптимисты»

В отличие от «пессимистов», для которых Россия предстает вечной жертвой неизлечимой наследственной болезни «наследия» авторитаризма, «оптимисты» смотрят на проблемы страны сквозь иную оптику. Они полагают, что Россия – это «нормальная страна» с более или менее средними показателями социально-экономического развития, и потому не следует ни предъявлять к ней особых претензий по части демократии и прав человека – с одной стороны, ни чрезмерно возмущаться ее авторитаризмом – с другой [29] . Словом, на глобальном уровне – не «отличница» мировой политики, но и не совсем уж безнадежная «двоечница»: да, не Финляндия, но и не сказать, чтобы полное Зимбабве, а, скорее, что-то вроде Аргентины. Если представить себе распределение стран подобным успеваемости учеников в школьном классе, то Россия – своего рода «твердая троечница», ни шатко ни валко справляющаяся с текущими заданиями, но и имеющая немного шансов в обозримом будущем кардинально улучшить свою «успеваемость» (ухудшить, впрочем, тоже). Такие страны более других подвержены влиянию внешних и внутренних шоков, которые могут нанести им травмы, способные надолго ослабить организм и законсервировать существующее положение дел.

Современная Россия, в свете подобных рассуждений, испытала своего рода посттравматический синдром в ходе «революционной» трансформации на фоне распада СССР [30] . Сопутствовавший этим переменам радикальный разрыв с «наследием прошлого» в России не просто сопровождался упадком административного потенциала государства и его институтов, но поставил под вопрос само существование страны как таковой. В этой ситуации авторитарные тенденции в России в 1990-е и особенно в 2000-е годы, с одной стороны, служили своего рода обезболивающим средством, предохранявшим страну от полного краха, когда слабое государство оказалось неспособно обеспечить устойчивое эффективное функционирование экономики и развитие общества [31] . С другой стороны, в этих условиях авторитаризм подобен швам или гипсовой повязке, позволяющим разорванным тканям срастись, а травмированному организму укрепить свой потенциал для «выращивания» новых «правил игры», условия для которых складываются в процессе послереволюционной стабилизации. Негативные эффекты авторитарных тенденций в России в этом свете предстают явлением временным и преходящим, чем-то вроде «болезни роста», которая может надолго затянуться, но в принципе преодолима при умелом лечении.

Такая аргументация во многом основана на анализе траектории развития российского государства в постсоветский период. Крушение коммунистического правления и распад СССР резко увеличили масштаб и скорость фрагментации государственного устройства в 1990-е годы как «по горизонтали», так и «по вертикали». Среди них отмечались и «захват государства» «олигархами», и спонтанная передача власти от Центра к регионам, ряд из которых управлялся подобно феодальных вотчинам, и замена денежного обращения бартерными суррогатами, обеспечение правопорядка с помощью криминальных «крыш» [32] и т. п. Однако по мере того, как российское государство в 2000-е годы восстанавливало утраченный административный потенциал, подобные явления были либо вытеснены на периферию политического процесса, либо легко встроены государством в новую институциональную среду. Так, «олигархи» утратили контроль над повесткой дня и вынужденно заняли сугубо подчиненное положение в рамках нового государственного корпоративизма [33] , региональные лидеры лишились рычагов власти при принятии решений и оказались в зависимости от Центра и крупных корпораций [34] , а криминальные «крыши» либо легализовались, либо маргинализовались.

Казалось бы, реализованный в 2000-е годы консервативный сценарий послереволюционной стабилизации [35] раздвигал временной горизонт политических игроков, так необходимый для успешного «выращивания» новых эффективных демократических институтов, поэтому прогнозы поэтапной демократизации страны по мере дальнейшего экономического роста внешне выглядели вполне убедительно [36] . Однако усиление в 2000-е годы административного потенциала российского государства на деле привело лишь к увеличению власти чиновников, неподконтрольных обществу и использующих свою власть как средство борьбы с политическими противниками и конкурентами в экономике. Многочисленные сопутствующие заболевания российской политики и экономики – такие, как способствующие авторитарным тенденциям эффекты ресурсного проклятия (зависимости страны от экспорта нефти и газа) [37] и чрезвычайно высокий уровень коррупции – лишь усугубляли и затягивали посттравматический синдром, отодвигая перспективы консервативного лечения болезни и делая их все более туманными.

Суммируя критику в адрес «оптимистов», можно утверждать, что хотя авторитарные тенденции подчас являются атрибутами слабых государств, само по себе восстановление административного потенциала государства не ведет «по умолчанию» к становлению демократии. Наоборот, есть основания полагать, что сильное государство может оказаться ничуть не менее опасным препятствием для демократии, нежели слабое – в этом случае речь идет о становлении препятствующего успешному развитию экономики и общества государства-хищника (predatory state) [38] . Российский опыт, скорее, говорит о том, что лекарство от посттравматического синдрома переходного периода в форме хотя и сильного, но не подотчетного гражданам государства может оказаться гораздо опаснее болезни – при таком лечении «болезни роста» могут быстро и подчас даже необратимо перерасти в хронические заболевания.

«Реалисты»

Наконец, «реалисты» склонны рассматривать политический процесс как жесткую борьбу коварных и циничных политиков за завоевание и удержание власти любыми доступными средствами. Не то чтобы политики – сплошь и рядом сторонники диктатур: просто таковы законы борьбы за выживание в ситуациях, когда лишь один из участников все выигрывает, а остальные все проигрывают, будь то в политике, в бизнесе или на войне (специалисты называют такие ситуации игрой с нулевой суммой). Поэтому идеальным политическим режимом с точки зрения таких политиков является диктатура (разумеется, лишь в том случае, если они сами выступают в роли диктаторов или хотя бы участников правящей «выигрышной коалиции»), в то время как демократия служит очевидным препятствием достижения их целей, – ведь, как отмечал американский политолог Адам Пшеворский, «демократия – это политический режим, при котором партии (как и любые политики. – В. Г.) проигрывают выборы» [39] . Неудивительно, что рациональные политики стремятся создать такие «правила игры», которые максимально облегчают им монополизацию власти и максимально затрудняют доступ к власти их конкурентам – по словам Нобелевского лауреата Дугласа Норта, «институты… создаются скорее для того, чтобы служить интересам тех, кто занимает позиции, позволяющие влиять на формирование новых правил» [40] .

Становление авторитаризма, таким образом, предстает результатом преднамеренных действий, которые можно уподобить отравлению социального организма. Те общества, в которых давно сложились демократические «правила игры», смогли выработать иммунитет к такого рода «отравлениям» или хотя бы способны минимизировать их негативные эффекты. Даже если в демократиях к власти подчас приходят весьма одиозные политики (подобные Сильвио Берлускони в Италии), превратить демократические режимы в авторитарные им, как правило, все же не удается. Но обществам, вынужденным строить свои политические институты «с нуля» (подобно посткоммунистическим странам), намного сложнее выработать эффективное противоядие. В этих случаях «отравление» авторитаризмом способно повлечь за собой устойчивые и долгосрочные негативные эффекты – возникает своего рода «порочный круг»: по мере укоренения авторитаризма снижаются шансы и на эффективность «противоядия» ему, выработать иммунитет к «отравлениям» становится все труднее, и в итоге болезнь диктатуры может оказаться неизлечимой или даже смертельной для страны.

Анализ посткоммунистических преобразований в России содержит немало примеров того, как заинтересованные акторы сознательно и целенаправленно выстраивали выгодные для них «правила игры», стремясь максимизировать собственную власть и создать для своих конкурентов непреодолимые препятствия. Некоторые примеры такого рода мы подробно проанализируем в трех последующих главах, а пока ограничимся случаем разработки и реализации законодательства о выборах, призванного посредством размытых норм ведения избирательных кампаний и разрешения споров обеспечить односторонние преимущества политическим силам, находившимся у власти. Правила доступа к СМИ, механизмы политического финансирования и наложения санкций за нарушение норм, равно как и их селективное применение, выступали эффективными инструментами достижения этой цели. В частности, по закону выборы могли быть (а могли и не быть) признаны недействительными «в случае, если допущенные… нарушения не позволяют с достоверностью установить результаты волеизъявления избирателей». Когда во время обсуждения проектов избирательных законов в 1994 году автор этих строк предложил определить исчерпывающий перечень подобного рода нарушений, чтобы исключить их произвольную трактовку, в ответ один из депутатов популярно разъяснил необходимость внесения в закон именно такой нормы тем, что она позволит отменить итоги будущих президентских выборов, если на них победит Зюганов или Жириновский. Эти правила открывали весьма широкие возможности для отмены результатов практически любых выборов в случае их «нежелательных» итогов. Так, в марте 1998 года, когда на выборах мэра Нижнего Новгорода победил аутсайдер-популист с уголовным прошлым Андрей Климентьев, их итоги были признаны недействительными, поскольку кандидат в ходе кампании обещал в случае своей победы повышение пенсий и зарплат, что было квалифицировано как «подкуп избирателей» [41] .

Присущие «реалистам» представления о политическом процессе как о борьбе за максимизацию власти глубоко укоренены в истории политической мысли, начиная от Никколо Макиавелли и заканчивая Владимиром Лениным (работы, да и практика деятельности которого могут служить блестящим учебным пособием по захвату и удержанию власти). Современные специалисты – американские политологи Брюс Буэно де Мескита и Алистер Смит – даже написали «Справочник для диктаторов», где вовсю раздают циничным авторитарным политикам «вредные советы» на манер рецептов из кулинарной книги (или, если угодно, на манер «всемирной истории ядов») [42] . Сходной точки зрения на страницах этой книги будем далее придерживаться и мы, не отрицая, впрочем, ни аргументов «пессимистов» о роли «наследия» истории и культуры страны, ни мнения «оптимистов» о влиянии экономического развития и государственного строительства на политический режим. Эти аспекты мы будем рассматривать, скорее, как сопутствующие факторы политического развития России, нежели как главные причины, определившие ее постсоветскую политическую траекторию со всеми многочисленными развилками, «зигзагами» и тупиками.

* * *

Из сказанного вовсе не следует апологетика авторитаризма – в России и в мире в целом – с нормативной точки зрения (то есть, с точки зрения как должно быть). Скорее, речь идет о попытке позитивного анализа российского политического режима (то есть, с точки зрения как на самом деле). Не то, чтобы оправдывая или, тем более, поддерживая «отравителей», – нам, подобно ведущим следствие детективам, необходимо понять их мотивацию и логику поведения, а главное – объяснить, почему же в разных ситуациях попытки «отравлений» приводят к различным исходам, каковы природа и механизмы действия «ядов» в целом и в случае России в частности, есть ли у нашей страны шансы на эффективное «противоядие» и если да, то какими средствами необходимо исправлять последствия «отравления» страны постсоветским авторитаризмом? Но поиски ответов на эти (и другие) вопросы сталкиваются с новыми загадками, которые также нуждаются в прояснении. 

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

public.wikireading.ru

Оптимизм, пессимизм, реализм - + MZ +

В истории человечества (или, скорее, отдельных его частей, если можно так выразиться) чередуются периоды, которые можно было бы назвать "историческим оптимизмом" и "историческим пессимизмом". Это настроения соответствующей направленности, охватывающие широкие массы, а зеркалом оных настроений становится, что очевидно, культура (в первую очередь - визуальная, т.к. это наиболее заметно, но вообще-то все направления культуры и искусства каждого из периодов пронизаны проявлениями соответствующего настроения).

"Исторический оптимизм" - это когда "наши непременно победят", "на Марсе будут яблони цвести", мир очень скоро придет к гармонии, торжеству справедливости и всеобщему счастью. Здесь и вера в торжество прогресса и робототехники, и "мир во всем мире", и "свобода-равенство-братство" и даже "love not war".

"Исторический пессимизм", напротив, это "закат Европы" и прочее декадентство, это предчувствие скорого и неминуемого краха, это "no future", выживание одиночки в кольце врагов и в неуютном чуждом мире.

Может быть, кому-то хочется спросить, к чему все эти крайности? Ведь ни те, ни другие настроения, как правило, не отражают реальность во всей ее полноте. Где же "исторический реализм"?

А вот с "реализмом" почему-то намного сложнее. Точнее, любое господствующее настроение пытается определить себя, как реализм. Только реализм этот бывает очень даже разный. Под определение "реализма" в искусстве и культуре в разные периоды попадали как такие явления, как "обличение пороков" и "мы наконец-то покажем все, как есть", - т.е., реализм весьма пессимистического толка, где живописались лохмотья нищих и всевозможная социальная несправедливость, - так и, например, "соцреализм", обладающий всеми свойствами "исторического оптимизма".

Думаю, причина в том, что на настоящем "реализме" - непредвзятой оценке происходящего - стиля не создашь. Ведь стиль всегда обладает свойством гипертрофировать, подчеркивать, выделять определенные тенденции, а при абсолютно реалистическом ("честном") восприятии такая избирательность становится невозможной. Реализм, по сути, предполагает релятивизм, недуальное восприятие, когда нет ни правого, ни левого, ни позитивного, ни негативного. Когда торжествует "всё", оно же "ничто".

В этом смысле, наиболее реалистическим произведением искусства является, по-видимому, "Черный квадрат".

users.livejournal.com